В беседе для цикла Института Кеннана "Истоки войны" Майкл Киммидж и Томас Райт разбирают начало президентства Джо Байдена и события, предшествовавшие полномасштабному вторжению России в Украину. Райт, исследователь Brookings Institution, позднее работавший в Совете национальной безопасности США, отделяет то, что наблюдал вне правительства, от собственных предположений о мотивах Владимира Путина.
От Ирландии к изучению соперничества великих держав
Майкл Киммидж: Прежде чем перейти к войне, расскажите об интеллектуальном пути, который привел вас к этой теме. Ваша карьера соединяет государственную службу, академическую среду и аналитические центры.
Томас Райт: Я вырос в Ирландии и в 2001 году приехал в США учиться в аспирантуре. Защитил докторскую диссертацию в Джорджтаунском университете, а в конце 2011 года вернулся в Вашингтон и начал работать в Brookings. Когда Фиона Хилл в 2017 году перешла в администрацию Трампа, я сменил ее во главе Центра по США и Европе. В Brookings я оставался до начала 2022 года, когда перешел в Совет национальной безопасности.
Мои научные интересы – трансатлантические отношения и, шире, эволюция большой стратегии США после Второй мировой войны. После финансового кризиса меня заинтересовало возвращение того, что теперь называют соперничеством великих держав или стратегической конкуренцией, особенно в условиях взаимозависимости. Порядок после холодной войны уступал место более конкурентной системе, но крупные державы оставались связаны финансовыми рынками, критически важными минералами и технологиями. Об этом я писал в книге 2017 года All Measures Short of War.
Когда Россия начала полномасштабное вторжение, я уже много лет изучал возвращение геополитической конкуренции. Но, как и все остальные, не знал, как далеко зайдет Россия: повторит ли она ограниченные действия вроде войны в Грузии в 2008 году и нападения на Украину в 2014-м или предпримет нечто гораздо большее. Почти через десять лет после выхода книги противостояние стало намного острее, а державы четче размежевались.
Пандемия не объединила великие державы
Майкл Киммидж: Вместе с Колином Калем вы писали о геополитике пандемии. Как этот кризис изменил международную среду, в которой возникла война?
Томас Райт: Мы сравнивали реакцию на финансовый кризис 2008 года, когда международная координация была значительной, особенно с Китаем, с распадом сотрудничества в 2020-2021 годах. Администрация Трампа была частью объяснения, но значение имела и более общая тенденция.
Между транснациональными вызовами и геополитическим соперничеством сформировался порочный круг: соперничество осложняло борьбу с COVID-19, потому что государства меньше обменивались информацией и помощью, а пандемия, в свою очередь, усиливала недоверие между крупными державами. Пандемия, не знающая границ, была, пожалуй, ближайшим аналогом вторжения инопланетян – общей угрозы, которая должна была вызвать сотрудничество. Произошло обратное.
Тогда мы еще не понимали всей глубины изоляции Путина и того, что он выйдет из нее с еще более радикальными представлениями об истории, русском национализме и российском проекте. Геополитические ударные волны пандемии ощущаются до сих пор.
Байден не собирался просто восстанавливать прежний порядок
Майкл Киммидж: Джо Байден пришел к власти с обещанием: "Америка вернулась". Была ли его администрация в основном реставраторской?
Томас Райт: Такая репутация возникла отчасти потому, что президент Байден говорил о НАТО и американской внешней политике в категориях, восходивших ко Второй мировой войне. Администрация также намеревалась резко порвать с подходом Дональда Трампа, особенно к союзам. Но команда понимала, что мир изменился и что администрация Байдена не может просто вернуться к модели администрации Обамы.
Главным сдвигом стало признание того, что мировую политику в гораздо большей степени будет определять соперничество великих держав, прежде всего с Китаем. США должны были сохранять конкурентное преимущество, укрепляя страну изнутри за счет устойчивых цепочек поставок, технологического развития и передового промышленного производства, углубляя союзы и противодействуя продвижению Китая.
Более жесткая политика в отношении Китая была не просто продолжением первого срока Трампа. Она отражала вывод о том, что мир фундаментально изменился. Байдена часто называли технократом-реставратором, но серьезная политическая перестройка уже шла.
Майкл Киммидж: Пандемия оставалась важнейшим фактором и на протяжении 2021 года.
Томас Райт: Безусловно. Волны "Дельты" и "Омикрона" были одними из худших этапов пандемии. Важным было и ее личное воздействие на лидеров. Когда директор ЦРУ Билл Бернс приехал в Москву, чтобы предупредить, что США знают о плане российского вторжения, он не встретился с Путиным лично. Он говорил с ним по телефону из московского офиса, потому что Путин все еще крайне опасался контактов. Пандемия влияла на общества и внешнюю политику, но проявлялась и в сугубо личной изоляции российского президента.
В январе 2021 года Украина не была первым приоритетом
Майкл Киммидж: В первый срок Трампа Украина оказалась глубоко вплетена во внутреннюю политику США. Какое место она занимала при вступлении Байдена в должность?
Томас Райт: Тогда я находился вне правительства и не знал внутренней расстановки приоритетов. Насколько я понимаю, Россия и Украина в первые недели не занимали центрального места в повестке. Не потому, что администрация была недостаточно привержена Украине. Просто 20 января не было свидетельств, что Россия готовит нечто выходящее за рамки прежних угроз.
Администрация не хотела новой "перезагрузки" с Москвой, но стремилась сосредоточиться на Китае и более широких стратегических вопросах. После продления СНВ-III подход состоял в том, чтобы следить за изменениями, при необходимости давать отпор и поддерживать сильный альянс НАТО.
Весной, когда Россия нарастила военную активность вокруг Украины, чиновники впервые задались вопросом, подает ли Москва сигнал или готовит нечто более зловещее. Эта тревога способствовала проведению саммита Байдена и Путина и заставила администрацию внимательнее следить за дальнейшим развитием событий. Затем Украина стала занимать все больше времени высокопоставленных чиновников.
Майкл Киммидж: Многие из них занимались Украиной еще при Обаме. Помог ли этот опыт?
Томас Райт: Честный ответ – я не знаю, но полагаю, что он помог понимать страну и быстро реагировать. У опыта есть и обратная сторона: люди могут решить, что новый кризис – лишь очередной виток предыдущего. Можно ожидать ограниченного шага в Донбассе или новой попытки подорвать Минский процесс, а не полномасштабного вторжения.
Команда Байдена заслуживает признания за то, что допустила возможность разрыва с прежней моделью. Ей также пришлось преодолеть унаследованное от эпохи Обамы нежелание предпринимать шаги, способные показаться эскалационными, включая поставки такого оружия, как Javelin. Президент Байден в итоге разделял мнение Барака Обамы, что Украина не является основанием отправлять американцев на войну с Россией. Но после поступивших осенью предупреждений администрация избавилась от значительной части прежней боязни риска.
Союз, в котором сохранялись реальные трения
Майкл Киммидж: Насколько успешной была попытка восстановить трансатлантические отношения в 2021 году?
Томас Райт: Со стороны мне казалось, что европейцы приветствовали Байдена, но лозунг "Америка вернулась" им не очень нравился. Они хотели понять, какой будет повестка. Афганистан вызвал серьезные трения, особенно с Великобританией и другими союзниками, которым казалось, что их поставили в известность, а не консультировались с ними. AUKUS тоже серьезно испортил отношения с Францией, хотя я считаю и уход из Афганистана, и создание AUKUS обоснованными решениями.
Трения возникли еще в переходный период, когда европейцы подписали с Китаем Всеобъемлющее соглашение об инвестициях, хотя будущая американская администрация давала понять, что не одобряет его заключение до консультаций. Словом, когда Белый дом начал получать разведданные о российских планах, альянс был сильнее, чем при Трампе, но безоблачного золотого века не переживал.
Стоит рассмотреть и один альтернативный сценарий. Если бы Байден оставил американские войска в Афганистане, Путин мог бы вооружать талибов или другие группы для нападений на них в ответ на поддержку Украины. В разные моменты войны казалось, что Путин недоволен отсутствием у США других активных конфликтов, которые дали бы ему рычаг давления.
Почему Европа не поверила предупреждениям
Майкл Киммидж: Вашингтон и ряд европейских правительств очень по-разному оценивали угрозу. Германия сохраняла скепсис почти до 24 февраля. Чем объяснялся разрыв?
Томас Райт: Придя в правительство, я был поражен объемом доступной разведывательной информации. Не всеми данными можно было делиться с другими странами. Великобритания видела почти все то же, что и США, но передача отдельных типов информации другим союзникам требовала соблюдения специальной процедуры и одобрения на самом высоком уровне. Доступ к исходным данным был неравным.
Трудно было и поверить, что Путин настолько радикально порвет со своей прежней моделью поведения. Полномасштабное вторжение казалось иррациональным. США передали достаточно информации, чтобы обосновать свою оценку, но некоторым правительствам все равно было трудно принять, насколько сильно изменился мир.
Сравнение с Ираком 2003 года некорректно. Администрация Джорджа Буша представляла разведданные, чтобы оправдать войну, которую хотела вести. В 2021-2022 годах команда Байдена раскрывала разведданные, чтобы предотвратить войну, которой отчаянно не хотела. Если бы предупреждения помогли сдержать Россию, а затем создалось впечатление, что Вашингтон напрасно раздувал угрозу, это был бы хороший исход.
Путин тянул время
Майкл Киммидж: С ноября 2021-го по февраль 2022 года дипломатия стала лихорадочной. Россия выдвигала крайние требования, включая возврат военного присутствия НАТО к состоянию до 1997 года. Была ли это попытка расколоть альянс?
Томас Райт: Еще до моего прихода в администрацию Джейк Салливан говорил мне, что США задействуют все инструменты сдерживания и дипломатические каналы, хотя данные указывали: Путин уже принял решение и готов заплатить высокую цену. Единственным шагом, который Байден исключил, было размещение в Украине американского контингента, нападение на который втянуло бы США в войну.
Не думаю, что Путин ожидал от европейских правительств согласия с его предложениями. Требование вернуть силы НАТО к рубежам 1997 года было слишком радикальным почти для любого крупного европейского правительства. Ему требовалось время, а просто не отвечать на звонки президента Эммануэля Макрона и других лидеров он не мог. По моей оценке, Путин тянул время. Разделенный альянс был бы ему выгоднее, но он ожидал, что война быстро закончится российской победой, а остальному миру придется к ней приспособиться.
Весеннее наращивание сил, Женевский саммит и статья Путина
Майкл Киммидж: Как вы оцениваете наращивание российских сил в апреле 2021 года, июньский саммит в Женеве и июльскую статью Путина, в которой русские и украинцы названы одним народом?
Томас Райт: Я находился вне правительства и узнал о наращивании сил из открытых сообщений. Теперь ясно, что это был предвестник. Особенно тревожило то, что Россия отвела личный состав, но оставила технику вблизи Украины.
Саммит был разумной попыткой найти дипломатическое решение. Позднее администрация была готова обсуждать европейскую безопасность на взаимной основе: если Россия хотела ограничений на ракеты или размещение войск, она должна была предложить равноценные меры. Судя по всему, Украина в Женеве подробно не обсуждалась. Теперь, возможно, ясно почему: Путин не собирался использовать угрозу вторжения ради уступок. Он хотел вторгнуться и решал, как именно это сделать.
Июльская статья показалась мне чрезвычайно значимой. Она раскрывала одержимость Путина Украиной и его историческим нарративом. Возможно, в изоляции во время пандемии он настолько погрузился в эти идеи, что захотел воплотить их в жизнь. Статья совершенно открыто отрицала существование Украины как независимого суверенного государства.
Все, что стало известно впоследствии, показывает его глубокую приверженность этому взгляду. Он хочет подчинить Украину. Но война привела именно к тому результату, которого он якобы опасался: Украина теперь хорошо вооружена и глубоко враждебна России, потому что Россия вторглась и убила так много ее граждан. Статья помогает понять и происхождение войны, и причины ее продолжения.
Афганистан не стал причиной вторжения
Майкл Киммидж: Некоторые считают, что крах в Афганистане убедил Путина в слабости США. Повлияло ли это на его решение?
Томас Райт: Я так не думаю. Весенние учения, оставленная техника и июльская статья показывают, что подготовка началась раньше. Доказательств у меня нет, но моя личная версия такова: Путин принял решение во время изоляции из-за COVID-19, возможно, еще при президентстве Трампа.
Мне близка идея о старике, который спешит. Путин мог считать, что только он способен выполнить эту якобы историческую задачу, что преемник не справится и окно возможностей закрывается. Он придерживается теории великих личностей и верит в собственные способности, исключительную роль и в то наследие, которое оставит.
Однако Афганистан мог повлиять на реакцию США. Стремительный крах афганского правительства и победа талибов подчеркнули необходимость готовиться к худшим сценариям, а не отмахиваться от них как от маловероятных. Администрация не могла позволить себе еще один большой сюрприз. Она быстро создала группы для проработки разных вариантов, провела масштабную подготовку и заранее выступила с предупреждениями.
Чиновники помнили и о двух прежних потрясениях: аннексии Крыма Россией в 2014 году и ее вмешательстве в американские выборы 2016-го. Этот опыт приучил их быть готовыми к неожиданным поворотам и думать о том, как упредить шаги Путина.
Разведданные стали инструментом государственной политики
Майкл Киммидж: Администрация начала публично раскрывать разведданные о плане вторжения и возможных операциях под чужим флагом. Это заметно отличалось от практики прошлых кризисов. Почему это было важно?
Томас Райт: Это был мощный способ формировать информационную среду и привлекать внимание. Ближайший известный прецедент – выступление Эдлая Стивенсона в ООН во время Карибского кризиса. Но тогда это была разовая официальная презентация в разгар кризиса, а не длительная публичная кампания.
Насколько я понимаю, инициатива исходила от Совета национальной безопасности, хотя ее происхождение стоило бы дополнительно проверить. Разведывательное сообщество обоснованно беспокоилось о защите источников и методов. Когда позднее я участвовал в решениях о рассекречивании, процедура была строгой. Высокопоставленный сотрудник не мог просто потребовать раскрытия данных: нужно было обосновать его необходимость, подтвердить точность информации и безопасность ее публикации.
При осторожном использовании и без выборочной подачи рассекреченные данные могут быть чрезвычайно действенными. Они не остановили Россию, но поставили Москву в неудобное положение и подготовили мир. Когда вторжение началось, некоторые сомневавшиеся правительства быстро изменили позицию, потому что уже были знакомы с доказательствами и возможным сценарием.
Одержимость Путина и его высокий болевой порог
Майкл Киммидж: Почему Путин вторгся в 2022 году, а не в 2014-м или 2018-м? В чем заключался основной мотив?
Томас Райт: По-моему, он хотел забрать Украину. Он не считает ее по-настоящему независимой страной и хотел фактически завоевать ее. Возможно, он ожидал легкой операции, но, думаю, был готов действовать и в том случае, если бы она оказалась трудной.
Его болевой порог очень высок. Украина – его белый кит, он глубоко привержен этой цели. У него были возможности завершить войну и добиться масштабной перезагрузки отношений с администрацией Трампа, в том числе на условиях, которые многие из нас сочли бы крайне неприятными. Он не сделал этого, потому что Украина – его навязчивая идея.
Выбор момента мог быть связан и с изоляцией во время пандемии, и с ощущением, что у него заканчивается время на осуществление проекта, пока он еще силен и сохраняет президентскую власть. Возможно, будущие свидетельства покажут что-то другое, но сейчас это кажется мне самым простым объяснением. Решение принял Путин. Внутри российской системы могли испытывать серьезное беспокойство, но мнение других не имело достаточного веса, чтобы остановить его.
Международный порядок надломился
Майкл Киммидж: Когда началась конфронтация Путина с Западом – во время Оранжевой революции 2004 года, после его Мюнхенской речи 2007-го или позднее?
Томас Райт: Это была эволюция, а не единичный разрыв. Мюнхен стал очевидной вехой: Путин публично выразил гнев в адрес Запада, а затем последовала война в Грузии. Но его радикализация продолжалась в 2010-е и 2020-е годы.
Майкл Киммидж: Как полномасштабное вторжение вписывается в более широкий распад международного порядка?
Томас Райт: Система выдержала множество потрясений – финансовый кризис, COVID-19, российское нападение на Украину в 2014 году и другие. Под серьезным давлением она все же сохранилась. Теперь, на мой взгляд, она сломалась из-за Си Цзиньпина, Путина и Трампа.
Полномасштабное вторжение Путина стало переломом, потому что вернуло в Европу большую войну. До вторжения в худшем сценарии говорили примерно о 50 тысячах потерь. Четыре с половиной года спустя речь идет примерно о полутора миллионах. Россия отдалилась от Запада, но не находится в глобальной изоляции. Она ближе к Китаю, чем когда-либо, поддерживает отношения с Индией и Бразилией, а ее военные связи с Северной Кореей и Ираном имеют особенно серьезные последствия.
Рубикон перейден. Передача Россией технологий партнерам и оказание им военной помощи будут иметь последствия в Азии, особенно для Северной Кореи и Китая. Связи между войной в Европе и войной на Ближнем Востоке – еще одна часть изменившегося порядка.
Европа превзошла ожидания
Майкл Киммидж: Что война сделала с Европой?
Томас Райт: Европа проявила себя довольно хорошо, хотя не идеально. Я беспокоюсь, смогут ли правительства сохранять повышенный уровень оборонных расходов и единство в условиях внутреннего политического давления, особенно без поддержки США. Но Европа превзошла ожидания, продемонстрировала значительную солидарность и совершила огромный рывок.
Соединенным Штатам следует помогать Европе становиться более самостоятельной и устойчивой, в том числе к возможным переменам в американской политике. При этом роль США в войне и в архитектуре европейской безопасности остается критически важной. В первые годы американское лидерство было незаменимо, в том числе для координации действий европейских государств. Европа уже тогда в целом выделяла больше финансовых средств, тогда как США делали гораздо больше в военной сфере. С тех пор европейцы очень достойно справляются с чрезвычайно трудной ситуацией.
